Визит состоялся в рамках калининградского фестиваля «С книгой в ХХI век». Корреспондент «СК» в ходе беседы с Евгением (так на самом деле зовут писателя. – Прим. авт.) Прилепиным убедился в многогранности натуры сочинителя, журналиста, политика и рокера.
Война страшна по телевизору
– Захар, вы воевали в Чечне, шесть раз ездили в воюющий Донбасс. Отразилось ли увиденное на вашем мировосприятии?
– Война страшна, лишь когда смотришь ее по телевизору. Когда в ней участвуешь, все происходящее быстро становится обыденностью. Человеческая психика – вообще чрезвычайно гибкая штука. И потом, у меня это на генетическом уровне – воевали оба деда, один в немецком концлагере сидел. При этом никаких психических сломов у них не наблюдалось. Я думаю, что слом психики грозит скорее тем, кто сибаритствует или сидит на наркотиках.
– Не первый год ломаются копья вокруг определения «патриотизм». Какова ваша трактовка?
– Есть патриотизм совершенно заказной, фальшивый. Эдакий непрерывный концерт Надежды Бабкиной. Этот концерт продолжается до тех пор, пока им управляет только власть. Потом люди начинают в это верить, и процесс становится необратимым. Начинается рождение некой мощной, коллективной энергии, идущей снизу. Но раз власть начала этот концерт, она вынуждена поддавать и поддавать, изобретать все новые и новые номера, кульбиты. Смотрите, мы еще и так можем, и так… И заиграется.
– У нас то Год литературы, то Год театра. Это, на ваш взгляд, кампанейщина или есть в этом рациональное зерно?
– Есть и то, и другое. Но если не это, то что? Мои коллеги по данному поводу начинают сетовать – зачем вы тащите на базар искусство, зачем литературные экспрессы? У них немедленно возникают ассоциации со сталинскими временами. А ведь это хоть как-то заставляет российских чиновников шевелиться. Дали им отмашку – Год литературы, и они засуетились. Какой-нибудь губернатор или мэр, которые отродясь книжек не читали, напрягаются, а после отчитываются: мол, 35 мероприятий провели. Ну и отлично!
Абстракция жертвенности
– Существует клише – артисты, художники, сочинители должны быть аполитичными. Между тем в последние десятилетия мы наблюдаем, что Людмила Улицкая, Дмитрий Быков, Захар Прилепин очень глубоко погружены в стихию политики.
– Все эти толки не более чем миф. Кто был аполитичен? Державин, который дослужился от солдата до тайного советника? Грибоедов и Тютчев, которые были дипломатами? Достоевский, который едва не был расстрелян как экстремист, а затем превратился в воинствующего консерватора? Разговоры о слезе ребенка не мешали ему рьяно поддерживать русско-турецкие войны и написать большое эссе о войне. Или Есенин, который сначала читал стихи императрице, затем проникся идеологией большевиков и болезненно претендовал на место первого советского поэта?
Меня поражает в этих персонажах вот какой парадокс: когда было подавлено восстание декабристов, началось польское восстание, и декабристы, уже сидя в кандалах, горячо одобряли власти за подавление этого восстания. Одобрял, кстати, и Пушкин.
– При этом как-то верится в их искренность…
– В отличие от Улицкой и Быкова они несли высокую ответственность за все те авантюры, в которые их втягивало государство. Очень трудно представить себе Улицкую с Быковым в кандалах. Жертвенность для них – абстракция. И, невзирая на все их панегирики по поводу Майдана, люди с этого Майдана для них ментально чужие. А для Пушкина, сочувствующего декабристам, они были своими до мозга костей. Чехов писал: будет война, поеду на войну. Он ведь не говорил: начнется война, будь она проклята, российская власть, а я уеду за границу.
– Многие ваши книги посвящены историям бунтующих молодых людей последних десятилетий, и вдруг «Обитель» – Соловки, начало двадцатых годов.
– Это все те же молодые люди со своей страстью и яростью. Я помещаю своего героя в наиболее болезненный для него раствор, где его качества наиболее ярко проявляются. Русский человек неизменен во все времена – читаешь ли ты «Слово о полку Игореве» или «Тихий Дон». И я уверен – наше нахождение в одной точке является залогом сохранения нашей государственности.
– Вы который год входите в топовую обойму, на вас многие смотрят как на оракула и сверяются с вашим мнением. Успешно ли прошло у вас испытание медными трубами?
– Что ж, я буду утром подходить к зеркалу и думать о том, какой я великий? Хотя внимание ко мне не случайно. Многие вещи я пережил, многие сформулировал. Люди имеют возможность наблюдать за моими взглядами, честностью моих суждений.
Я написал 25 статей о том, что на Украине назревает гражданская война и революция. В частности – в книге «Чужая смута». Все, что я за год вперед предсказал, произошло в действительности. Вплоть до конкретных фамилий в украинской верхушке. Ну и потом, я не самый последний писатель в России. Так что внимание к себе воспринимаю вполне нормально.
Миллион читателей, тысяча слушателей
– Как складывается ваша музыкальная история?
– Может быть, не так успешно, как литературная, люди привыкают к тебе в одной твоей ипостаси и не очень хотят, чтобы ты перемещался в другую. Читателей у меня миллион, а слушателей – тысяча, ну, ничего страшного. Я в детстве смотрел на тех, кто был рок-идолами. Началось все с Гребенщикова. Потом очень скоро пришли Цой, Кинчев, Башлачёв, «Калинов мост», «АукцЫон» . Чуть позже – «Телевизор» и Саша Скляр, «Чиж» и «Сплин». Одновременно, естественно, «Пинк Флойд», Боб Марли и весь классический свод. В середине «нулевых» произошло сознательное «опрощение» – я натурально влюбился в рэпера 50 cent, он удивительным образом сообщает мне такое количество энергии, что это юношеское счастье от ритма и голоса – оно вновь во мне ожило с новой силой. Не хочу называть это словом вдохновение – его придумали графоманы.
Но втайне у меня была ставка на то, что я обязан сделать такую пластинку, чтобы те, на чьих голосах я воспитан, сказали: парень, в тебе есть что-то такое, что было в нас. И я эту искру в сердце нес все эти годы, и вот раздул из нее небольшой пожар. Это личный такой пунктик – я хочу доказать, что это конструктивная затея.
– Доказать себе или другим?
– Себе я уже все доказал. Я не могу сказать, что погибну от тоски, если не получится, но, тем не менее, надеюсь на успех.
– А чем русский рок отличается от нерусского?
– Да по существу ничем. Все это мифология, что нерусский рок – крутой, а русский – не крутой. Если бы песни БГ или Виктора Цоя исполнял бы, скажем, Боб Дилан, то они были бы не менее популярны. Нет в мире известных, например, голландских групп, которые пели бы на голландском языке. Никому не нужны были бы «А-ha», если бы пели на своем наречии. Может, у нас нет таких голосов, как у Фредди Меркури, но и в США и Великобритании далеко не все так голосисты. Во Франции поют никакущими голосами свой шансон. А Джо Дассены и Азнавуры колоннами не ходят.
– Есть ли перспектива услышать вас как рок-исполнителя в Калининграде?
– Я объехал всю страну как писатель. Теперь готов приехать в другом качестве – с гитарой наперевес.
Справка «СК»
Захар Прилепин родился в 1975 г. в с. Ильинка Рязанской обл. Окончил филфак Нижегородского госуниверситета. Стал знаменит после выхода романа «Патологии» (2004) о войне в Чечне. Работал разнорабочим, был командиром ОМОНа, участвовал в боевых действиях в Чечне в 1996 г. Автор книг «Санькя», «Восьмёрка», «Грех», «Обитель» и др. Финалист премии «Нацбест-2005» и «Букер-2006», лауреат премии газеты «Литературная Россия» (2004). Роман «Обитель» – в топ-листе самых продаваемых в России книг. Главный редактор аналитического портала «Агентство политических новостей – Нижний Новгород». Член Нижегородского отделения запрещенной национал-большевистской организации. Женат. Четверо детей. При его участии появился альбом, записанный в составе группы «Элефанк», в котором расширяются жанровые границы русского рока. В нем звучат голоса кумиров отрочества Захара – Константина Кинчева, Дмитрия Ревякина, Александра Ф. Скляра и самого Прилепина.
Война страшна по телевизору
– Захар, вы воевали в Чечне, шесть раз ездили в воюющий Донбасс. Отразилось ли увиденное на вашем мировосприятии?
– Война страшна, лишь когда смотришь ее по телевизору. Когда в ней участвуешь, все происходящее быстро становится обыденностью. Человеческая психика – вообще чрезвычайно гибкая штука. И потом, у меня это на генетическом уровне – воевали оба деда, один в немецком концлагере сидел. При этом никаких психических сломов у них не наблюдалось. Я думаю, что слом психики грозит скорее тем, кто сибаритствует или сидит на наркотиках.
– Не первый год ломаются копья вокруг определения «патриотизм». Какова ваша трактовка?
– Есть патриотизм совершенно заказной, фальшивый. Эдакий непрерывный концерт Надежды Бабкиной. Этот концерт продолжается до тех пор, пока им управляет только власть. Потом люди начинают в это верить, и процесс становится необратимым. Начинается рождение некой мощной, коллективной энергии, идущей снизу. Но раз власть начала этот концерт, она вынуждена поддавать и поддавать, изобретать все новые и новые номера, кульбиты. Смотрите, мы еще и так можем, и так… И заиграется.
– У нас то Год литературы, то Год театра. Это, на ваш взгляд, кампанейщина или есть в этом рациональное зерно?
– Есть и то, и другое. Но если не это, то что? Мои коллеги по данному поводу начинают сетовать – зачем вы тащите на базар искусство, зачем литературные экспрессы? У них немедленно возникают ассоциации со сталинскими временами. А ведь это хоть как-то заставляет российских чиновников шевелиться. Дали им отмашку – Год литературы, и они засуетились. Какой-нибудь губернатор или мэр, которые отродясь книжек не читали, напрягаются, а после отчитываются: мол, 35 мероприятий провели. Ну и отлично!
Абстракция жертвенности
– Существует клише – артисты, художники, сочинители должны быть аполитичными. Между тем в последние десятилетия мы наблюдаем, что Людмила Улицкая, Дмитрий Быков, Захар Прилепин очень глубоко погружены в стихию политики.
– Все эти толки не более чем миф. Кто был аполитичен? Державин, который дослужился от солдата до тайного советника? Грибоедов и Тютчев, которые были дипломатами? Достоевский, который едва не был расстрелян как экстремист, а затем превратился в воинствующего консерватора? Разговоры о слезе ребенка не мешали ему рьяно поддерживать русско-турецкие войны и написать большое эссе о войне. Или Есенин, который сначала читал стихи императрице, затем проникся идеологией большевиков и болезненно претендовал на место первого советского поэта?
Меня поражает в этих персонажах вот какой парадокс: когда было подавлено восстание декабристов, началось польское восстание, и декабристы, уже сидя в кандалах, горячо одобряли власти за подавление этого восстания. Одобрял, кстати, и Пушкин.
– При этом как-то верится в их искренность…
– В отличие от Улицкой и Быкова они несли высокую ответственность за все те авантюры, в которые их втягивало государство. Очень трудно представить себе Улицкую с Быковым в кандалах. Жертвенность для них – абстракция. И, невзирая на все их панегирики по поводу Майдана, люди с этого Майдана для них ментально чужие. А для Пушкина, сочувствующего декабристам, они были своими до мозга костей. Чехов писал: будет война, поеду на войну. Он ведь не говорил: начнется война, будь она проклята, российская власть, а я уеду за границу.
– Многие ваши книги посвящены историям бунтующих молодых людей последних десятилетий, и вдруг «Обитель» – Соловки, начало двадцатых годов.
– Это все те же молодые люди со своей страстью и яростью. Я помещаю своего героя в наиболее болезненный для него раствор, где его качества наиболее ярко проявляются. Русский человек неизменен во все времена – читаешь ли ты «Слово о полку Игореве» или «Тихий Дон». И я уверен – наше нахождение в одной точке является залогом сохранения нашей государственности.
– Вы который год входите в топовую обойму, на вас многие смотрят как на оракула и сверяются с вашим мнением. Успешно ли прошло у вас испытание медными трубами?
– Что ж, я буду утром подходить к зеркалу и думать о том, какой я великий? Хотя внимание ко мне не случайно. Многие вещи я пережил, многие сформулировал. Люди имеют возможность наблюдать за моими взглядами, честностью моих суждений.
Я написал 25 статей о том, что на Украине назревает гражданская война и революция. В частности – в книге «Чужая смута». Все, что я за год вперед предсказал, произошло в действительности. Вплоть до конкретных фамилий в украинской верхушке. Ну и потом, я не самый последний писатель в России. Так что внимание к себе воспринимаю вполне нормально.
Миллион читателей, тысяча слушателей
– Как складывается ваша музыкальная история?
– Может быть, не так успешно, как литературная, люди привыкают к тебе в одной твоей ипостаси и не очень хотят, чтобы ты перемещался в другую. Читателей у меня миллион, а слушателей – тысяча, ну, ничего страшного. Я в детстве смотрел на тех, кто был рок-идолами. Началось все с Гребенщикова. Потом очень скоро пришли Цой, Кинчев, Башлачёв, «Калинов мост», «АукцЫон» . Чуть позже – «Телевизор» и Саша Скляр, «Чиж» и «Сплин». Одновременно, естественно, «Пинк Флойд», Боб Марли и весь классический свод. В середине «нулевых» произошло сознательное «опрощение» – я натурально влюбился в рэпера 50 cent, он удивительным образом сообщает мне такое количество энергии, что это юношеское счастье от ритма и голоса – оно вновь во мне ожило с новой силой. Не хочу называть это словом вдохновение – его придумали графоманы.
Но втайне у меня была ставка на то, что я обязан сделать такую пластинку, чтобы те, на чьих голосах я воспитан, сказали: парень, в тебе есть что-то такое, что было в нас. И я эту искру в сердце нес все эти годы, и вот раздул из нее небольшой пожар. Это личный такой пунктик – я хочу доказать, что это конструктивная затея.
– Доказать себе или другим?
– Себе я уже все доказал. Я не могу сказать, что погибну от тоски, если не получится, но, тем не менее, надеюсь на успех.
– А чем русский рок отличается от нерусского?
– Да по существу ничем. Все это мифология, что нерусский рок – крутой, а русский – не крутой. Если бы песни БГ или Виктора Цоя исполнял бы, скажем, Боб Дилан, то они были бы не менее популярны. Нет в мире известных, например, голландских групп, которые пели бы на голландском языке. Никому не нужны были бы «А-ha», если бы пели на своем наречии. Может, у нас нет таких голосов, как у Фредди Меркури, но и в США и Великобритании далеко не все так голосисты. Во Франции поют никакущими голосами свой шансон. А Джо Дассены и Азнавуры колоннами не ходят.
– Есть ли перспектива услышать вас как рок-исполнителя в Калининграде?
– Я объехал всю страну как писатель. Теперь готов приехать в другом качестве – с гитарой наперевес.
Справка «СК»
Захар Прилепин родился в 1975 г. в с. Ильинка Рязанской обл. Окончил филфак Нижегородского госуниверситета. Стал знаменит после выхода романа «Патологии» (2004) о войне в Чечне. Работал разнорабочим, был командиром ОМОНа, участвовал в боевых действиях в Чечне в 1996 г. Автор книг «Санькя», «Восьмёрка», «Грех», «Обитель» и др. Финалист премии «Нацбест-2005» и «Букер-2006», лауреат премии газеты «Литературная Россия» (2004). Роман «Обитель» – в топ-листе самых продаваемых в России книг. Главный редактор аналитического портала «Агентство политических новостей – Нижний Новгород». Член Нижегородского отделения запрещенной национал-большевистской организации. Женат. Четверо детей. При его участии появился альбом, записанный в составе группы «Элефанк», в котором расширяются жанровые границы русского рока. В нем звучат голоса кумиров отрочества Захара – Константина Кинчева, Дмитрия Ревякина, Александра Ф. Скляра и самого Прилепина.
Захар Прилепин: «Я помещаю своего героя в болезненный для него раствор, в котором его качества наиболее ярко проявляются»
