С создателем и бессменным руководителем этого коллектива корреспондент «СК» пообщался накануне Дня театра и его отъезда в Тбилиси. В столицу Грузии Евгений Мышкин ездит уже два года на чтения по гуманной педагогике – это детище легендарного учителя и психолога Шалвы Амонашвили. Мало кто знает, что наш земляк удостоен звания «Рыцарь гуманной педагогики».
Понравилось, затянуло
– Евгений, гуманная педагогика – это в большей степени утопия или реалия?
– В моем понимании, конечно же, реалия. Гуманизм в первую очередь в том, чтобы увидеть в человеке его нетипажность. Мы сейчас по просьбе моего большого друга Шалвы Амонашвили повезли в Тбилиси спектакль «Метод мисс Маргариты». Все педагоги должны посмотреть эту пьесу, чтобы понять – авторитарная педагогика невыносима. А мы приучаемся быть менторами. Человека ранжируют сразу после рождения – и в школе, и дома, и на улице в какое-то клише упаковывают. Вот он троечник, балбес, умничка. Крутые и лохи. Причем в последний разряд чаще всего попадают читающие и мыслящие. И человек прячется за это клише, а то главное, что в нем есть, скукоживается. А мне интересно найти в нем это зерно. Сделать из Золушки принцессу, открыть замкнутого человека. Да и всякая утопия рано или поздно материализуется. Театр, который я возглавляю, – тоже утопия. Прекрасная.
– И этой материализовавшейся утопии уже стукнуло 20 лет. Насколько претворение ее в жизнь совпало с вашим первоначальным видением?
– Я плохо различал горизонты. Но мне нравится туманность будущего. Слишком четкая его прорисовка – это ошибка. Я по образованию историк, а стал режиссером. И благодарен судьбе, что так получилось. Так часто случается – мы планируем одно, а в жизни получается иначе, и какой-то случай может этому помочь. Был день факультета, мы решили сделать что-то необычное. Выступали в корпусе университета на Чернышевского на лестничной площадке. Людей набилось как селедок в бочке, ни света, ни микрофонов – ничего не было, кроме громадного желания и ощущения междусобойчика, аншлага. Понравилось, затянуло.
Коктейль субкультуры
– Что из себя представляет «Третий этаж» сегодня?
– Это два коллектива в одном. С одной стороны, студенческий театр. Студенты приходят заниматься три-четыре раза в неделю. На них держатся массовые спектакли. И вторая площадка – переростки, те, кто окончил вуз и захотел играть посерьезнее. Они уже считаются профессионалами. Там камерная площадка, другое существование, там главное не какие-то эффекты, приходится «играть собой», что называется. Всего около 60 человек.
Где-то половина – новички. Они занимаются в течение года по учебной программе, включающей актерское мастерство, историю театра, речь, пластику. Это в основном первокурсники: от математиков и юристов до историков, медиков и лингвистов. Милые и светлые ребята. Открытые, ищущие. Вторая половина – основная группа. Там есть те, кто играет в театре по 6–7 лет. Но много и студентов 3–5-х курсов. На этих ребятах держится репертуар.
– Насколько я помню, первые ваши спектакли строились по принципу скетчей.
– Которые мы сами и писали. Изначально театр и возник для того, чтобы к современности притянуть классическую литературу.
– Лоботрясов-студентов чем вдохновили, когда все начиналось?
– За мной тогда увязались те, что были не у дел, не сильно процветали. Я попытался связать студенческую субкультуру с большой культурой – Пушкин, Волошин. Был 1995 год – странное время. Многие из моих однокурсников тогда сделали целью приспособиться и выжить, но часть оставалась в романтическом безвременье и позволяла себе роскошь, скажем, три дня читать, ни о чем не заботясь. С удовольствием и я это делал. Театр стал ровно таким же удовольствием. Помню наши первые репетиции в аудиториях, под лестницей, в коридорах. В них было столько страсти, надежд, энтузиазма и, конечно, очаровательной наивности, свойственной возрасту. Такими же были и первые спектакли. Это был удивительный опыт общения, открытости и бесконечной влюбленности в искусство и друг в друга.
Для чего писали классики
– В последние годы вы обращаетесь к классике. У многих школьное преподавание выработало стойкое отвращение к ней и породило множество сомнительных клише. Как вам удается вдохнуть жизнь в эту, казалось бы, мертвую материю?
– Я в свое время пропустил многое в школьном изучении классики – и слава богу, потому что это открыло мне доступ к ее пониманию. Классики не писали для того, чтобы их проходили. Сейчас для меня открылся Чехов. Мы поставили «Дядю Ваню» – пьесу о русских людях, не желающих бесплодно прожить жизнь.
– Чеховских героев многие воспринимают как рефлексирующих персонажей, погрязших в комплексах…
– Нам бы дорасти до этих комплексующих людей! Их величие – в их страданиях, в щемящей душу тоске о невозможности изменить рутину жизни.
– Насколько успешно получается донести эту философию до студентов?
– Когда говоришь молодым людям о классике, не надо долбать их монументальностью, надо, чтобы совпали болевые точки. Надо, чтобы они задумались о природе успеха – Чехов об этом глубоко задумывался.
Умение быть правдивым
– Адский труд работать с профессионалами, а каково работать с людьми, не имеющими представления о тайнах актерского мастерства?
– Моя задача – ввести студентов в театральную культуру по Станиславскому. А это не врать, не мыслить штампами. Учиться культуре сопереживания, постепенного взращивания в себе внимательности и воображения. Тогда будет возможно справляться с мандражом, зажатостью. Актерское мастерство – это не умение обманывать, а умение быть правдивым. Если актер постоянно думает о зале, значит, ни черта не понимает, зачем он вышел на сцену. Да и не нужно ему на нее выходить. Многие этих усилий не выдерживают. Это служение. Оно требует большого отречения. Приходят 50 человек, а остаются пять.
– И на них уже можно делать ставку?
– По крайней мере мне с ними точно будет не скучно.
– Есть ли мысли о будущих постановках, греющие душу?
– Последние лет пять я болен мыслью о постановке «Антигоны» Софокла – вот где сказывается исторический факультет. В театральном институте бегом проскакивают историю античного театра. А мы штудировали ее глубоко.
– Чем зацепила история Антигоны?
– Героиня оплакивает погибших в бою братьев. Один из них защищал город, другой брал его штурмом. И встает дилемма – кого из братьев похоронить с почестями, а кого выбросить на съедение хищным птицам. Политика очерчивает жуткую грань между своими и чужими.
– Актуальная ситуация….
– Да. Мы ведь бесконечно пытаемся делить ближних на красных и белых. А Антигона пытается донести такую простую, но недоступную многим мысль о том, что люди – это братья.
Справка «СК»
Евгений Мышкин родился в 1974 г. в Калининграде. Окончил исторический факультет Калининградского госуниверситета. В 1995 г. с группой единомышленников основал студенческий театр «Третий этаж». В 2004 г. «Третий этаж» стал лауреатом Всероссийского фестиваля студенческих театров за спектакль «Чайка по имени Джонатан Ливингстон». В 2000 г. окончил аспирантуру по специальности «социальная философия». Пишет стихи.
С 2003 г. преподает театральное творчество в детской студии «Солнечный сад». Арт-директор Молодежного фестиваля коротких экспериментальных спектаклей «НИТКА». Женат, воспитывает дочь.
Понравилось, затянуло
– Евгений, гуманная педагогика – это в большей степени утопия или реалия?
– В моем понимании, конечно же, реалия. Гуманизм в первую очередь в том, чтобы увидеть в человеке его нетипажность. Мы сейчас по просьбе моего большого друга Шалвы Амонашвили повезли в Тбилиси спектакль «Метод мисс Маргариты». Все педагоги должны посмотреть эту пьесу, чтобы понять – авторитарная педагогика невыносима. А мы приучаемся быть менторами. Человека ранжируют сразу после рождения – и в школе, и дома, и на улице в какое-то клише упаковывают. Вот он троечник, балбес, умничка. Крутые и лохи. Причем в последний разряд чаще всего попадают читающие и мыслящие. И человек прячется за это клише, а то главное, что в нем есть, скукоживается. А мне интересно найти в нем это зерно. Сделать из Золушки принцессу, открыть замкнутого человека. Да и всякая утопия рано или поздно материализуется. Театр, который я возглавляю, – тоже утопия. Прекрасная.
– И этой материализовавшейся утопии уже стукнуло 20 лет. Насколько претворение ее в жизнь совпало с вашим первоначальным видением?
– Я плохо различал горизонты. Но мне нравится туманность будущего. Слишком четкая его прорисовка – это ошибка. Я по образованию историк, а стал режиссером. И благодарен судьбе, что так получилось. Так часто случается – мы планируем одно, а в жизни получается иначе, и какой-то случай может этому помочь. Был день факультета, мы решили сделать что-то необычное. Выступали в корпусе университета на Чернышевского на лестничной площадке. Людей набилось как селедок в бочке, ни света, ни микрофонов – ничего не было, кроме громадного желания и ощущения междусобойчика, аншлага. Понравилось, затянуло.
Коктейль субкультуры
– Что из себя представляет «Третий этаж» сегодня?
– Это два коллектива в одном. С одной стороны, студенческий театр. Студенты приходят заниматься три-четыре раза в неделю. На них держатся массовые спектакли. И вторая площадка – переростки, те, кто окончил вуз и захотел играть посерьезнее. Они уже считаются профессионалами. Там камерная площадка, другое существование, там главное не какие-то эффекты, приходится «играть собой», что называется. Всего около 60 человек.
Где-то половина – новички. Они занимаются в течение года по учебной программе, включающей актерское мастерство, историю театра, речь, пластику. Это в основном первокурсники: от математиков и юристов до историков, медиков и лингвистов. Милые и светлые ребята. Открытые, ищущие. Вторая половина – основная группа. Там есть те, кто играет в театре по 6–7 лет. Но много и студентов 3–5-х курсов. На этих ребятах держится репертуар.
– Насколько я помню, первые ваши спектакли строились по принципу скетчей.
– Которые мы сами и писали. Изначально театр и возник для того, чтобы к современности притянуть классическую литературу.
– Лоботрясов-студентов чем вдохновили, когда все начиналось?
– За мной тогда увязались те, что были не у дел, не сильно процветали. Я попытался связать студенческую субкультуру с большой культурой – Пушкин, Волошин. Был 1995 год – странное время. Многие из моих однокурсников тогда сделали целью приспособиться и выжить, но часть оставалась в романтическом безвременье и позволяла себе роскошь, скажем, три дня читать, ни о чем не заботясь. С удовольствием и я это делал. Театр стал ровно таким же удовольствием. Помню наши первые репетиции в аудиториях, под лестницей, в коридорах. В них было столько страсти, надежд, энтузиазма и, конечно, очаровательной наивности, свойственной возрасту. Такими же были и первые спектакли. Это был удивительный опыт общения, открытости и бесконечной влюбленности в искусство и друг в друга.
Для чего писали классики
– В последние годы вы обращаетесь к классике. У многих школьное преподавание выработало стойкое отвращение к ней и породило множество сомнительных клише. Как вам удается вдохнуть жизнь в эту, казалось бы, мертвую материю?
– Я в свое время пропустил многое в школьном изучении классики – и слава богу, потому что это открыло мне доступ к ее пониманию. Классики не писали для того, чтобы их проходили. Сейчас для меня открылся Чехов. Мы поставили «Дядю Ваню» – пьесу о русских людях, не желающих бесплодно прожить жизнь.
– Чеховских героев многие воспринимают как рефлексирующих персонажей, погрязших в комплексах…
– Нам бы дорасти до этих комплексующих людей! Их величие – в их страданиях, в щемящей душу тоске о невозможности изменить рутину жизни.
– Насколько успешно получается донести эту философию до студентов?
– Когда говоришь молодым людям о классике, не надо долбать их монументальностью, надо, чтобы совпали болевые точки. Надо, чтобы они задумались о природе успеха – Чехов об этом глубоко задумывался.
Умение быть правдивым
– Адский труд работать с профессионалами, а каково работать с людьми, не имеющими представления о тайнах актерского мастерства?
– Моя задача – ввести студентов в театральную культуру по Станиславскому. А это не врать, не мыслить штампами. Учиться культуре сопереживания, постепенного взращивания в себе внимательности и воображения. Тогда будет возможно справляться с мандражом, зажатостью. Актерское мастерство – это не умение обманывать, а умение быть правдивым. Если актер постоянно думает о зале, значит, ни черта не понимает, зачем он вышел на сцену. Да и не нужно ему на нее выходить. Многие этих усилий не выдерживают. Это служение. Оно требует большого отречения. Приходят 50 человек, а остаются пять.
– И на них уже можно делать ставку?
– По крайней мере мне с ними точно будет не скучно.
– Есть ли мысли о будущих постановках, греющие душу?
– Последние лет пять я болен мыслью о постановке «Антигоны» Софокла – вот где сказывается исторический факультет. В театральном институте бегом проскакивают историю античного театра. А мы штудировали ее глубоко.
– Чем зацепила история Антигоны?
– Героиня оплакивает погибших в бою братьев. Один из них защищал город, другой брал его штурмом. И встает дилемма – кого из братьев похоронить с почестями, а кого выбросить на съедение хищным птицам. Политика очерчивает жуткую грань между своими и чужими.
– Актуальная ситуация….
– Да. Мы ведь бесконечно пытаемся делить ближних на красных и белых. А Антигона пытается донести такую простую, но недоступную многим мысль о том, что люди – это братья.
Справка «СК»
Евгений Мышкин родился в 1974 г. в Калининграде. Окончил исторический факультет Калининградского госуниверситета. В 1995 г. с группой единомышленников основал студенческий театр «Третий этаж». В 2004 г. «Третий этаж» стал лауреатом Всероссийского фестиваля студенческих театров за спектакль «Чайка по имени Джонатан Ливингстон». В 2000 г. окончил аспирантуру по специальности «социальная философия». Пишет стихи.
С 2003 г. преподает театральное творчество в детской студии «Солнечный сад». Арт-директор Молодежного фестиваля коротких экспериментальных спектаклей «НИТКА». Женат, воспитывает дочь.
Евгений Мышкин: «Театр начался с того, что мы решили на день исторического факультета сделать что-то необычное»
