На каком языке современный музей может говорить с посетителями? Как стать значимым явлением на туристической карте страны? Да и в целом, какие мысли и чувства можно испытать сегодня, прогуливаясь по музейной экспозиции.
Об этом мы поговорили с Александром Бондаревым, музейным проектировщиком, кандидатом филологических наук, старшим научным сотрудником музея истории Дальнего Востока им. В. К. Арсеньева. В Калининграде Александр курировал открытие выставки «Бродский. Пенье без музыки», которую можно увидеть в Доме китобоя.
– У Калининграда большое будущее, это очевидно. Есть большие федеральные вложения, и это дает о себе знать, учитывая высокий туристический интерес всей России к Калининграду. Если сравнивать с другими городами, в Калининграде хорошо развиваются частные музеи, есть стремление делать интересные локации, удовлетворять туристический интерес. И это не такие проекты, как музеи условных котиков, коих сотни по всей стране.
У вас хорошо развиваются по-настоящему качественные частные музеи, например, «Альтес Хаус» или «Дом китобоя». Но есть и много такого, когда тебя везут по туристическому маршруту и предлагают музей пряников, котиков в сапогах, валенок и так далее. Это характерно для туристических мест, таких, как Золотое кольцо. Там сотни таких музеев, у которых похожая судьба. Чаще всего это какой-нибудь бывший антикварный магазин, который перестал приносить прибыль, и люди стали брать деньги за вход, назвав это музеем. В Калининграде же иной путь развития. У вас готовятся к открытию крупные музейные центры.
- У современного музея есть необходимость не просто показывать, но и зарабатывать. Можно ли успешно сочетать коммерческую и просветительскую функции?
– Мы часто недооцениваем посетителей. Нам кажется, что если сделать очередной дешевый трэш, выставку шуб или мышей, то народ повалит. А если ты делаешь умный культурный проект, он теряет коммерческую привлекательность. Это давно в прошлом.
За счет высокой культуры, архитектуры и так далее человек может приобщаться к элитарности. Он может не все понять, но он хотел бы чувствовать свою причастность к высокому. И это потребность, которую удовлетворяют успешные учреждения культуры. Наоборот, человек не ценит, когда ему показали очередную выставку меда. Он сходил и забыл. И в соцсети даже не выложит. Но о своем посещении Третьяковки или тому подобного он будет вспоминать каждый день.
- Какие инструменты есть для того, чтобы сделать классическую историю актуальной и привлекательной?
– Когда делаю любой проект, я разговариваю с посетителем на равных. Мне кажется, нет у меня таких мыслей, которые не сможет понять другой человек. И даже если концепт невозможно понять до конца, его можно почувствовать и ощутить свою причастность. Часто этого достаточно.
- Может ли современный музей быть не интерактивным, просто набором статичных экспонатов?
– Думаю, все зависит от цели конкретного продукта. Если мысль предполагает взаимодействие посетителя с выставкой, то ее нужно делать интерактивной. А можно поступить иначе. Но я, например, всегда делаю проекты для максимального социофоба. Если есть какой-то интерактив, нужно сделать так, чтобы человек, который просто пришел и просто смотрит, получил столько же, сколько и человек, который будет взаимодействовать с предметами.
– Думаю, это зависит от уровня «кормящего». Мы часто переносим свою глупость на глупость посетителя. Думаем, люди могут не понять. И планку снижаем. Мне кажется, тут мы часто оправдываем себя. И вообще, мы могли бы обратить внимание на то, что происходит сейчас, когда вдруг у людей появился голос, они могут высказывать свое возмущение, в том числе низким качеством культурных продуктов или высоким уровнем развращенности элит. Никто же не говорит: мол, дайте нам больше «голых вечеринок». Мы недооцениваем это стремление к высокому, чистому языку в посетителях.
- А разве появившийся голос не стал концентрацией «облико морале» и за всем этим просто нет шанса пробиться альтернативным культурным явлениям?
– Наоборот, получилось многосторонне. Раньше был только один голос, и он принадлежал исключительно культуре. А темную материю и молчаливое большинство было не слышно. Зато теперь слышно. Околокультурное пространство стало более полифоническим. И я, вслед за Бродским, призываю принять это как данность.
– Не вижу такой опасности. Если есть кому и как высказаться, то люди выскажутся. Приведу пример Бродского, эмигрировавшего в 1972-м. Он написал письмо в «Таймс», в связи с тем, что после эмиграции многие призывали его негативно высказаться о Советском Союзе. Он говорил: мол, я совершенно не понимаю этих призывов, не понимаю, почему я должен мазать дегтем те ворота. Всем, что я имею, я обязан России, ее народу, культуре, истории, языку. Это практически дословная цитата. И что для него действительно было непонятно, почему от него этого ждали.
Бродский еще обратил внимание на то, что мы не живем в сказке. И все, кто тебе обещают рай на земле, – это либо няня, когда ты болен, либо рекламный плакат. Т. е. это люди, которые тебе заведомо врут. Страдания – это норма. И нужно быть благодарным и радостным за передышки, дающиеся человеку на этом сложном пути.
Вот это нормальное, к которому призывал Бродский. Если вы будете воспринимать мир исключительно как красивое и некрасивое, вы станете эдаким декадентом, а если соединять с этическим, то красивое и некрасивое нужно заменить на приемлемое и неприемлемое. Первое, что он постоянно говорил в речи своим студентам: что надевать на себя роль жертвы неприемлемо, мыслить о том, что тебе обещал кто-то рай, – этически неприемлемо. Это уроки самого настоящего бытового стоицизма. Он говорил, что современный человек склонен к истерике.
Что бы Бродский сказал про 2024-й год? Когда весь мир стал крайне инфантильным, когда современный человек постоянно пытается закатить истерику с посылом: где моя радость, почему я не живу, как семья из рекламы зубной пасты. У нас это обещание стало коммерческим. Тебе пообещали, и теперь твоя жизнь – это череда гедонистических удовольствий, которые ты должен получить. А если вдруг у тебя что-то складывается не так, то нужно упасть посреди улицы и устроить истерику, что кто-то в неудачах твоей жизни виноват: родители, страна. Мне кажется, что мы очень многие вещи сделали приемлемыми. И в современности если у человека есть повод надеть на себя маску жертвы, то он будто в лотерею выиграл.
- Есть ли у вас планы по новым музейным проектам в Калининграде?
– Мы с коллегами написали концепцию необычного музея в водонапорной башне. Там будет соединение бытового, технического и экзистенциального музея. Будем исследовать силу тяжести со всех сторон. Даст бог, удастся реализовать задуманное.
Об этом мы поговорили с Александром Бондаревым, музейным проектировщиком, кандидатом филологических наук, старшим научным сотрудником музея истории Дальнего Востока им. В. К. Арсеньева. В Калининграде Александр курировал открытие выставки «Бродский. Пенье без музыки», которую можно увидеть в Доме китобоя.
Приобщиться к элитарности
- Какое место можно отдать Калининградской области на музейной карте страны? Есть ли у нас знаковые учреждения и экспозиции, которые точно заслуживают внимания и ради которых нужно ехать за тысячи километров из других регионов?– У Калининграда большое будущее, это очевидно. Есть большие федеральные вложения, и это дает о себе знать, учитывая высокий туристический интерес всей России к Калининграду. Если сравнивать с другими городами, в Калининграде хорошо развиваются частные музеи, есть стремление делать интересные локации, удовлетворять туристический интерес. И это не такие проекты, как музеи условных котиков, коих сотни по всей стране.
У вас хорошо развиваются по-настоящему качественные частные музеи, например, «Альтес Хаус» или «Дом китобоя». Но есть и много такого, когда тебя везут по туристическому маршруту и предлагают музей пряников, котиков в сапогах, валенок и так далее. Это характерно для туристических мест, таких, как Золотое кольцо. Там сотни таких музеев, у которых похожая судьба. Чаще всего это какой-нибудь бывший антикварный магазин, который перестал приносить прибыль, и люди стали брать деньги за вход, назвав это музеем. В Калининграде же иной путь развития. У вас готовятся к открытию крупные музейные центры.
- У современного музея есть необходимость не просто показывать, но и зарабатывать. Можно ли успешно сочетать коммерческую и просветительскую функции?
– Мы часто недооцениваем посетителей. Нам кажется, что если сделать очередной дешевый трэш, выставку шуб или мышей, то народ повалит. А если ты делаешь умный культурный проект, он теряет коммерческую привлекательность. Это давно в прошлом.
За счет высокой культуры, архитектуры и так далее человек может приобщаться к элитарности. Он может не все понять, но он хотел бы чувствовать свою причастность к высокому. И это потребность, которую удовлетворяют успешные учреждения культуры. Наоборот, человек не ценит, когда ему показали очередную выставку меда. Он сходил и забыл. И в соцсети даже не выложит. Но о своем посещении Третьяковки или тому подобного он будет вспоминать каждый день.
- Какие инструменты есть для того, чтобы сделать классическую историю актуальной и привлекательной?
– Когда делаю любой проект, я разговариваю с посетителем на равных. Мне кажется, нет у меня таких мыслей, которые не сможет понять другой человек. И даже если концепт невозможно понять до конца, его можно почувствовать и ощутить свою причастность. Часто этого достаточно.
- Может ли современный музей быть не интерактивным, просто набором статичных экспонатов?
– Думаю, все зависит от цели конкретного продукта. Если мысль предполагает взаимодействие посетителя с выставкой, то ее нужно делать интерактивной. А можно поступить иначе. Но я, например, всегда делаю проекты для максимального социофоба. Если есть какой-то интерактив, нужно сделать так, чтобы человек, который просто пришел и просто смотрит, получил столько же, сколько и человек, который будет взаимодействовать с предметами.
«Голых вечеринок» никто не просит
- Сейчас выезды россиян за рубеж ограничены. Да и по России удается путешествовать не всем. Нет ли опасения, что в будущем у провинциальных городов снизится уровень насмотренности и можно будет под видом культуры «кормить» потребителей лишь бы чем.– Думаю, это зависит от уровня «кормящего». Мы часто переносим свою глупость на глупость посетителя. Думаем, люди могут не понять. И планку снижаем. Мне кажется, тут мы часто оправдываем себя. И вообще, мы могли бы обратить внимание на то, что происходит сейчас, когда вдруг у людей появился голос, они могут высказывать свое возмущение, в том числе низким качеством культурных продуктов или высоким уровнем развращенности элит. Никто же не говорит: мол, дайте нам больше «голых вечеринок». Мы недооцениваем это стремление к высокому, чистому языку в посетителях.
- А разве появившийся голос не стал концентрацией «облико морале» и за всем этим просто нет шанса пробиться альтернативным культурным явлениям?
– Наоборот, получилось многосторонне. Раньше был только один голос, и он принадлежал исключительно культуре. А темную материю и молчаливое большинство было не слышно. Зато теперь слышно. Околокультурное пространство стало более полифоническим. И я, вслед за Бродским, призываю принять это как данность.
Страдания – это норма
- Не приведет это к тому, что альтернативное искусство полностью исчезнет? Будет только правильное и идеологически выверенное?– Не вижу такой опасности. Если есть кому и как высказаться, то люди выскажутся. Приведу пример Бродского, эмигрировавшего в 1972-м. Он написал письмо в «Таймс», в связи с тем, что после эмиграции многие призывали его негативно высказаться о Советском Союзе. Он говорил: мол, я совершенно не понимаю этих призывов, не понимаю, почему я должен мазать дегтем те ворота. Всем, что я имею, я обязан России, ее народу, культуре, истории, языку. Это практически дословная цитата. И что для него действительно было непонятно, почему от него этого ждали.
Бродский еще обратил внимание на то, что мы не живем в сказке. И все, кто тебе обещают рай на земле, – это либо няня, когда ты болен, либо рекламный плакат. Т. е. это люди, которые тебе заведомо врут. Страдания – это норма. И нужно быть благодарным и радостным за передышки, дающиеся человеку на этом сложном пути.
Вот это нормальное, к которому призывал Бродский. Если вы будете воспринимать мир исключительно как красивое и некрасивое, вы станете эдаким декадентом, а если соединять с этическим, то красивое и некрасивое нужно заменить на приемлемое и неприемлемое. Первое, что он постоянно говорил в речи своим студентам: что надевать на себя роль жертвы неприемлемо, мыслить о том, что тебе обещал кто-то рай, – этически неприемлемо. Это уроки самого настоящего бытового стоицизма. Он говорил, что современный человек склонен к истерике.
Что бы Бродский сказал про 2024-й год? Когда весь мир стал крайне инфантильным, когда современный человек постоянно пытается закатить истерику с посылом: где моя радость, почему я не живу, как семья из рекламы зубной пасты. У нас это обещание стало коммерческим. Тебе пообещали, и теперь твоя жизнь – это череда гедонистических удовольствий, которые ты должен получить. А если вдруг у тебя что-то складывается не так, то нужно упасть посреди улицы и устроить истерику, что кто-то в неудачах твоей жизни виноват: родители, страна. Мне кажется, что мы очень многие вещи сделали приемлемыми. И в современности если у человека есть повод надеть на себя маску жертвы, то он будто в лотерею выиграл.
- Есть ли у вас планы по новым музейным проектам в Калининграде?
– Мы с коллегами написали концепцию необычного музея в водонапорной башне. Там будет соединение бытового, технического и экзистенциального музея. Будем исследовать силу тяжести со всех сторон. Даст бог, удастся реализовать задуманное.
Александр Бондарев, музейный проектировщик: «У вас хорошо развиваются по-настоящему качественные частные музеи»
