Спектакли молодого, но уже хорошо известного в театральных кругах режиссера Никиты Гриншпуна сразу после их выхода становились событием. Один из ярких примеров – постановка «Шведская спичка» в московском Театре наций.
В Калининградском драматическом театре Никита Гриншпун отметился два года назад эксцентрической комедией «Тестостерон». На этот раз режиссера пригласили в наш город поставить не менее эксцентрическую пьесу Мольера «Мнимый больной».
Легкий жанр для серьезного разговора
– Никита, вашей первой постановкой у нас стал «Тестостерон». Почему выбор пал именно на эту пьесу, написанную в легком жанре?
– Легкий жанр постановки – обманка, за ним скрывается серьезный разговор. Например: что движет людьми – чувства или животные инстинкты? Может быть, во всех бедах мира повинен тестостерон, который заставляет мужчин бесконечно соперничать друг с другом за внимание женщин?
– А чем может зацепить современного зрителя Мольер?
– Мольер – это всегда увлекательная театральная игра. В данной пьесе – это игра во врачевание. Очень актуальная игра. Сегодня же практически на любом телеканале можно увидеть телешоу того или иного уровня, посвященные медицинским вопросам, и это неизменно рейтинговые проекты. Народ с таким удовольствием припадает к экранам, потому что в каждом человеке заложено желание, чтобы о нем позаботились. А все эти телепрограммы – свое-образный способ манипуляции зрителем. Собственно, те же манипуляции имеют место и в пьесе, написанной несколько веков назад.
– Легко ли продираться сквозь дебри архаичного языка?
– Это наиболее тяжелая проблема. Подобный перевод – это совместный адский труд труппы и постановщика: ведь надо вытащить из пьесы трехвековой давности актуальность и явить ее зрителям во всей красе. А сделать это необходимо, иначе нафталин убьет все усилия режиссера, исполнителей и оформителей.
– Кстати, об оформлении. Сегодня множество исторических пьес ставятся при принципиальном отсутствии декораций, а персонажи одеты в джинсы и треники. Намерены ли вы пойти по этому пути?
– Я бы хотел, чтобы это были костюмы мольеровской эпохи – вычурно, пышно и ярко. Интерьеры? Этого я не хочу. Это не только театр прошлого века, но и дурновкусие – опускать деревянные щиты, которые имитируют интерьеры комнат. Функция декораций – это образ и стиль. Что касается пустой сцены и актеров в трениках, если это подтверждено какой-то идеей, если это ход, если это логически обосновано – да. Если форма ради формы – нет. Вообще, нам же прежде всего интересно, что происходит на сцене между людьми. А если на сцене скука и фальшь, то никакие интерьеры не вытянут из трясины.
Все злободневное уже написали Островский и Чехов
– Львиная доля ваших постановок – классика. Это принципиально?
– Да, стараюсь ставить по классическим первоисточникам. Все, что можно сказать злободневного, уже написали Островский и Чехов – бери да ставь. Тем не менее я поставил «Крышу над головой» по рассказам Василия Шукшина, «Двое бедных румын, говорящих по-польски» по пьесе Дороты Масловской, спектакль по песням военных лет и тот же «Тестостерон» по пьесе Анджея Сарамоновича.
– География ваших постановок довольно широка. Что побуждает вас ставить спектакли в диапазоне от Одессы до Калининграда?
– Постоянно что-то происходит только в Москве и Питере, а дальше – единичные (тем они и ценнее) всплески культуры. Эти вот всплески – лучшая питательная среда для того, чтобы самому в себе не погрязнуть, не пропасть.
– Кто из режиссеров близок вам по мироощущению?
– Олег Львович – по ощущению музыки, опыту и таланту. Я с уважением отношусь и к Юрию Бутусову, и к Сергею Женовачу, и к Кириллу Серебренникову, к Каме Гинкасу – это большие мастера. Вообще-то я уверен, что мне нравится все то же, что нравится и вам. (Улыбается).
– Вы авторитарный постановщик?
– Ни в коем случае! Я могу менять подходы к тому или иному исполнителю – это все абсолютно индивидуально: с одним я могу пошутить, другого – утешить, на третьего – прикрикнуть. Но при всем при том я – самый добрый режиссер в мире!
– А почему все-таки в вашей режиссерской географии появился Калининград?
– Потому что меня сюда позвали. И потому что приятно работать с талантливыми людьми!
В Калининградском драматическом театре Никита Гриншпун отметился два года назад эксцентрической комедией «Тестостерон». На этот раз режиссера пригласили в наш город поставить не менее эксцентрическую пьесу Мольера «Мнимый больной».
Легкий жанр для серьезного разговора
– Никита, вашей первой постановкой у нас стал «Тестостерон». Почему выбор пал именно на эту пьесу, написанную в легком жанре?
– Легкий жанр постановки – обманка, за ним скрывается серьезный разговор. Например: что движет людьми – чувства или животные инстинкты? Может быть, во всех бедах мира повинен тестостерон, который заставляет мужчин бесконечно соперничать друг с другом за внимание женщин?
– А чем может зацепить современного зрителя Мольер?
– Мольер – это всегда увлекательная театральная игра. В данной пьесе – это игра во врачевание. Очень актуальная игра. Сегодня же практически на любом телеканале можно увидеть телешоу того или иного уровня, посвященные медицинским вопросам, и это неизменно рейтинговые проекты. Народ с таким удовольствием припадает к экранам, потому что в каждом человеке заложено желание, чтобы о нем позаботились. А все эти телепрограммы – свое-образный способ манипуляции зрителем. Собственно, те же манипуляции имеют место и в пьесе, написанной несколько веков назад.
– Легко ли продираться сквозь дебри архаичного языка?
– Это наиболее тяжелая проблема. Подобный перевод – это совместный адский труд труппы и постановщика: ведь надо вытащить из пьесы трехвековой давности актуальность и явить ее зрителям во всей красе. А сделать это необходимо, иначе нафталин убьет все усилия режиссера, исполнителей и оформителей.
– Кстати, об оформлении. Сегодня множество исторических пьес ставятся при принципиальном отсутствии декораций, а персонажи одеты в джинсы и треники. Намерены ли вы пойти по этому пути?
– Я бы хотел, чтобы это были костюмы мольеровской эпохи – вычурно, пышно и ярко. Интерьеры? Этого я не хочу. Это не только театр прошлого века, но и дурновкусие – опускать деревянные щиты, которые имитируют интерьеры комнат. Функция декораций – это образ и стиль. Что касается пустой сцены и актеров в трениках, если это подтверждено какой-то идеей, если это ход, если это логически обосновано – да. Если форма ради формы – нет. Вообще, нам же прежде всего интересно, что происходит на сцене между людьми. А если на сцене скука и фальшь, то никакие интерьеры не вытянут из трясины.
Все злободневное уже написали Островский и Чехов
– Львиная доля ваших постановок – классика. Это принципиально?
– Да, стараюсь ставить по классическим первоисточникам. Все, что можно сказать злободневного, уже написали Островский и Чехов – бери да ставь. Тем не менее я поставил «Крышу над головой» по рассказам Василия Шукшина, «Двое бедных румын, говорящих по-польски» по пьесе Дороты Масловской, спектакль по песням военных лет и тот же «Тестостерон» по пьесе Анджея Сарамоновича.
– География ваших постановок довольно широка. Что побуждает вас ставить спектакли в диапазоне от Одессы до Калининграда?
– Постоянно что-то происходит только в Москве и Питере, а дальше – единичные (тем они и ценнее) всплески культуры. Эти вот всплески – лучшая питательная среда для того, чтобы самому в себе не погрязнуть, не пропасть.
– Кто из режиссеров близок вам по мироощущению?
– Олег Львович – по ощущению музыки, опыту и таланту. Я с уважением отношусь и к Юрию Бутусову, и к Сергею Женовачу, и к Кириллу Серебренникову, к Каме Гинкасу – это большие мастера. Вообще-то я уверен, что мне нравится все то же, что нравится и вам. (Улыбается).
– Вы авторитарный постановщик?
– Ни в коем случае! Я могу менять подходы к тому или иному исполнителю – это все абсолютно индивидуально: с одним я могу пошутить, другого – утешить, на третьего – прикрикнуть. Но при всем при том я – самый добрый режиссер в мире!
– А почему все-таки в вашей режиссерской географии появился Калининград?
– Потому что меня сюда позвали. И потому что приятно работать с талантливыми людьми!
По мнению Никиты Гриншпуна, Мольер – это увлекательная театральная игра
