Результатом сотрудничества саксофонистки Вероники Кожухаровой и калининградской органистки Хироко Иноуэ стала изысканная программа «Сновидения», включившая в себя созвездие произведений – от Баха до Пьяццоллы и прозвучавшая в первый день весны.
Судьба самой укротительницы саксофона Вероники Кожухаровой – почти голливудский сценарий. Но здесь все реально: пройденные в детстве круги ада в семье матери-алкоголички, детский дом, затем – приемная семья и фантастическая музыкальная история. О своих крутых виражах девушка с саксофоном рассказала корреспонденту «СК».
Ничего хорошего не ждала
– Вероника, саксофон с органом – это как минимум нетривиально. Как пришла идея «впрячь в одну телегу» эти, казалось бы, несопоставимые инструменты?
– Орган с саксофоном я услышала семь лет назад во Франции, и с тех пор меня не переставала преследовать мысль о сотрудничестве с органистом. В ту пору в России этого не делал никто, и, услышав о моей идее, все крутили пальцем у виска. Фортуна была благосклонна – мы познакомились с Хироко Иноуэ, и мечта воплотилась. Я счастлива еще и потому, что Хироко безумно талантлива. При этом в ней детская божественная чистота – такого человека легко ранить, и ты постоянно этого боишься….
– Вас регулярно расспрашивают о вашем драматичном, без преувеличения, детстве. Это ранит?
– Уже все отболело. Тем более что моя жизнь сегодня так красива и многогранна. Я видела много несправедливости. Постоянный вопрос, который меня жег: за что? Для чего мне надо было пройти через этот ад – когда-нибудь я это пойму. Может, для того, чтобы люди на моем примере знали – свет есть в конце тоннеля. Два года я жила в атмосфере предательства, насилия, несправедливости и с тех пор остро чувствую фальшь. Когда приезжали шефы, воспитатели врали, как здесь детям хорошо, как их любят. А я, сколько себя помню, всегда была бунтарем. И кричала, что все эти уверения – ложь.
– Потом получала?
– Очень сильно. Один раз меня выпороли так, что изранили спину, а потом на раны вылили горячий суп, я упала в обморок. Поэтому, когда мама Ира (Ирина Кожухарова, приемная мама Вероники. – Прим. авт.), которая была одним из шефов детдома, решила забрать в свою семью меня и моего братика, я ничего хорошего не ждала. К тому же ее заверили, что я неуправляема и невыносима. И я действительно была жестока по отношению к маме: я знала, что такое ненавидеть, а что такое любить – не знала. Я была уверена, что это временно, и ждала, когда разразится скандал, сильно нервничала.
Был момент, когда мы сильно поругались. Я выскочила из дома, мама бросилась меня догонять. Дом был на горе, и мне очень хотелось броситься вниз – я была в состоянии аффекта, когда уже не боишься, а только хочешь, чтобы все скорее кончилось. И тут мама закричала, что она тоже бросится. И впервые меня потрясло понимание, что кто-то так сильно любит меня, что готов вместе со мной уйти из жизни. Это был переломный момент.
– Вы никогда не встречались с биологической матерью?
– Я не хочу знать женщину, которая меня родила. Я ей благодарна за одно – она не сделала аборт, и я появилась на свет.
Инструмент для поцелуев
– Когда в вашу жизнь вошла музыка? И почему было отдано предпочтение саксофону, который традиционно считается мужским инструментом?
– В 8 лет мама привела меня в музыкальную школу, где тут же сказали, что Вероника и музыка – это вещи не совместимые. Но через месяц позвонили – кто-то отказался, и меня взяли условно на освободившееся место. На фортепиано, что мне совершенно не нравилось. Я четыре раза бросала занятия. А вот флейта меня чрезвычайно привлекала. Главным образом оттого, что меня впечатлил красивый преподаватель. Но мама сказала: «Пойми, флейта – это для девочек, которые любят банты и рюши и учатся на пятерки. А саксофон придуман для девочек, которые гоняют на велосипедах, играют в футбол». А поскольку я была девочкой, которая играла в футбол и гоняла на велике, вопрос был решен – я занялась саксофоном.
– Занялась и занялась, тысячи детей занимаются музыкой. Что предопределило такой успех?
– Знаете, у Марины Цветаевой есть такая фраза: у ребенка нет прошлого и будущего, а только вечное сейчас, и это сейчас судьбоносно. Судьбоносность была в том, что я страшно влюбилась в саксофон. Он был рыжий, и меня обзывали рыжей. Я с ним засыпала. Он был в футляре, который я считала его колыбелькой. А утром, проснувшись, я открывала футляр, целовала его и говорила «Доброе утро!».
– Вы и сегодня его целуете, как я заметила...
– Да, я с ним постоянно общаюсь. Я чувствую его кожей. Это, я понимаю, звучит странно, но когда в моей жизни есть гармония, для меня это неважно. Это мой друг и союзник. Однажды перед выступлением в Лондоне я сильно разболелась, температура была за 38. Кое-как, собравшись, выползла на сцену. После концерта я чувствовала себя прекрасно, температура пришла в норму. Так что саксофон еще и моя микстура!
– Это правда, что профессор Парижской консерватории Клод Делянг, услышав вашу игру, сказал: «Что ты делаешь с инструментом?! Он же рассыплется»?
– Это правда! А я ответила ему: «Но пока не рассыпался! Я знаю, что могу вытащить из саксофона еще и не такое!» Так и вытаскиваю по сей день…
Гармония в эклектике
– Можно ли говорить, что то, через что вы прошли в детстве, закалило вас как сталь и заложило основу?
– Человек обычно очень дозированно и постепенно понимает, что такое предательство, вранье, жестокость. У меня же это было как аврал – концентрированно. Отчасти поэтому крепиться и выживать – это мое кредо. Когда было нелегко, я говорила себе: «Держись, тебе же было гораздо труднее».
– А звездочку не словили? Ведь взлет был таким стремительным.
– Я не успела. Опять же благодаря маме. Когда я выиграла международный конкурс, начались разговоры, дескать, это юный Моцарт. В 12 лет я уже играла с видными музыкантами. Плюс интервью и съемки. В общем, возгордилась. Мама посадила меня и сказала: «Знаешь, есть такое понятие – звездная болезнь. Вчера, быть может, была звездой. Сегодня уже новый день – надо опять завоевывать и трудиться». Я тогда пришла в ужас – так всегда? И даже засомневалась – нужно ли мне это. Но от самоупоения излечилась.
– Вы много выступали в европейских столицах. Как на их фоне воспринимается Калининград?
– В самом что ни на есть милом свете. Я обожаю здесь выходить из дома утром и вдыхать воздух. Москва при всей моей любви – это газовая камера. Допустим, Нью-Йорк – прекрасный город, но там все слишком идеально, выхолощено, все намыто, стерильно – у меня это вызывает протест. А Калининград – он очень разный. Знаете, что мне пришло в голову, когда я здесь прогуливалась по улицам? Гармония – она в эклектике.
Справка «СК»
Вероника Кожухарова родилась в Феодосии. В 5 лет оказалась в детском доме, а в 7 лет попала в приемную семью. С 8 лет занималась в музыкальной школе, где поняла, что саксофон – это ее инструмент. В 11 лет становится победительницей двух международных конкурсов «Музы и дети» и «Юный виртуоз», а через год – стипендиатом программы «Новые имена планеты». В 14 лет экстерном оканчивает общеобразовательную школу и поступает в Российскую академию музыки имени Гнесиных по классу «академический саксофон». Окончила курсы мастерства у великого французского солиста, исследователя и педагога Клода Делянга. Принимала участие в международных мастер-классах в Европейском институте саксофонистов (Франция), Международном конгрессе саксофонистов (Словения). С 2011 года Кожухарова является официальным представителем фирмы по производству саксофонов «Selmer».
Репертуар Вероники включает практически все оригинальные сочинения для саксофона, а также десятки переложений музыкальных шедевров прошлого и современности. География гастролей – более 15 стран. Одновременно с концертной деятельностью пишет музыку, проводит мастер-классы, регулярно дает благотворительные концерты и участвует в различных социально значимых акциях. В содружестве с Чулпан
Хаматовой создала проект «Когда в души идешь – как в руки…» на стихи Марины Цветаевой и Беллы Ахмадулиной.
Судьба самой укротительницы саксофона Вероники Кожухаровой – почти голливудский сценарий. Но здесь все реально: пройденные в детстве круги ада в семье матери-алкоголички, детский дом, затем – приемная семья и фантастическая музыкальная история. О своих крутых виражах девушка с саксофоном рассказала корреспонденту «СК».
Ничего хорошего не ждала
– Вероника, саксофон с органом – это как минимум нетривиально. Как пришла идея «впрячь в одну телегу» эти, казалось бы, несопоставимые инструменты?
– Орган с саксофоном я услышала семь лет назад во Франции, и с тех пор меня не переставала преследовать мысль о сотрудничестве с органистом. В ту пору в России этого не делал никто, и, услышав о моей идее, все крутили пальцем у виска. Фортуна была благосклонна – мы познакомились с Хироко Иноуэ, и мечта воплотилась. Я счастлива еще и потому, что Хироко безумно талантлива. При этом в ней детская божественная чистота – такого человека легко ранить, и ты постоянно этого боишься….
– Вас регулярно расспрашивают о вашем драматичном, без преувеличения, детстве. Это ранит?
– Уже все отболело. Тем более что моя жизнь сегодня так красива и многогранна. Я видела много несправедливости. Постоянный вопрос, который меня жег: за что? Для чего мне надо было пройти через этот ад – когда-нибудь я это пойму. Может, для того, чтобы люди на моем примере знали – свет есть в конце тоннеля. Два года я жила в атмосфере предательства, насилия, несправедливости и с тех пор остро чувствую фальшь. Когда приезжали шефы, воспитатели врали, как здесь детям хорошо, как их любят. А я, сколько себя помню, всегда была бунтарем. И кричала, что все эти уверения – ложь.
– Потом получала?
– Очень сильно. Один раз меня выпороли так, что изранили спину, а потом на раны вылили горячий суп, я упала в обморок. Поэтому, когда мама Ира (Ирина Кожухарова, приемная мама Вероники. – Прим. авт.), которая была одним из шефов детдома, решила забрать в свою семью меня и моего братика, я ничего хорошего не ждала. К тому же ее заверили, что я неуправляема и невыносима. И я действительно была жестока по отношению к маме: я знала, что такое ненавидеть, а что такое любить – не знала. Я была уверена, что это временно, и ждала, когда разразится скандал, сильно нервничала.
Был момент, когда мы сильно поругались. Я выскочила из дома, мама бросилась меня догонять. Дом был на горе, и мне очень хотелось броситься вниз – я была в состоянии аффекта, когда уже не боишься, а только хочешь, чтобы все скорее кончилось. И тут мама закричала, что она тоже бросится. И впервые меня потрясло понимание, что кто-то так сильно любит меня, что готов вместе со мной уйти из жизни. Это был переломный момент.
– Вы никогда не встречались с биологической матерью?
– Я не хочу знать женщину, которая меня родила. Я ей благодарна за одно – она не сделала аборт, и я появилась на свет.
Инструмент для поцелуев
– Когда в вашу жизнь вошла музыка? И почему было отдано предпочтение саксофону, который традиционно считается мужским инструментом?
– В 8 лет мама привела меня в музыкальную школу, где тут же сказали, что Вероника и музыка – это вещи не совместимые. Но через месяц позвонили – кто-то отказался, и меня взяли условно на освободившееся место. На фортепиано, что мне совершенно не нравилось. Я четыре раза бросала занятия. А вот флейта меня чрезвычайно привлекала. Главным образом оттого, что меня впечатлил красивый преподаватель. Но мама сказала: «Пойми, флейта – это для девочек, которые любят банты и рюши и учатся на пятерки. А саксофон придуман для девочек, которые гоняют на велосипедах, играют в футбол». А поскольку я была девочкой, которая играла в футбол и гоняла на велике, вопрос был решен – я занялась саксофоном.
– Занялась и занялась, тысячи детей занимаются музыкой. Что предопределило такой успех?
– Знаете, у Марины Цветаевой есть такая фраза: у ребенка нет прошлого и будущего, а только вечное сейчас, и это сейчас судьбоносно. Судьбоносность была в том, что я страшно влюбилась в саксофон. Он был рыжий, и меня обзывали рыжей. Я с ним засыпала. Он был в футляре, который я считала его колыбелькой. А утром, проснувшись, я открывала футляр, целовала его и говорила «Доброе утро!».
– Вы и сегодня его целуете, как я заметила...
– Да, я с ним постоянно общаюсь. Я чувствую его кожей. Это, я понимаю, звучит странно, но когда в моей жизни есть гармония, для меня это неважно. Это мой друг и союзник. Однажды перед выступлением в Лондоне я сильно разболелась, температура была за 38. Кое-как, собравшись, выползла на сцену. После концерта я чувствовала себя прекрасно, температура пришла в норму. Так что саксофон еще и моя микстура!
– Это правда, что профессор Парижской консерватории Клод Делянг, услышав вашу игру, сказал: «Что ты делаешь с инструментом?! Он же рассыплется»?
– Это правда! А я ответила ему: «Но пока не рассыпался! Я знаю, что могу вытащить из саксофона еще и не такое!» Так и вытаскиваю по сей день…
Гармония в эклектике
– Можно ли говорить, что то, через что вы прошли в детстве, закалило вас как сталь и заложило основу?
– Человек обычно очень дозированно и постепенно понимает, что такое предательство, вранье, жестокость. У меня же это было как аврал – концентрированно. Отчасти поэтому крепиться и выживать – это мое кредо. Когда было нелегко, я говорила себе: «Держись, тебе же было гораздо труднее».
– А звездочку не словили? Ведь взлет был таким стремительным.
– Я не успела. Опять же благодаря маме. Когда я выиграла международный конкурс, начались разговоры, дескать, это юный Моцарт. В 12 лет я уже играла с видными музыкантами. Плюс интервью и съемки. В общем, возгордилась. Мама посадила меня и сказала: «Знаешь, есть такое понятие – звездная болезнь. Вчера, быть может, была звездой. Сегодня уже новый день – надо опять завоевывать и трудиться». Я тогда пришла в ужас – так всегда? И даже засомневалась – нужно ли мне это. Но от самоупоения излечилась.
– Вы много выступали в европейских столицах. Как на их фоне воспринимается Калининград?
– В самом что ни на есть милом свете. Я обожаю здесь выходить из дома утром и вдыхать воздух. Москва при всей моей любви – это газовая камера. Допустим, Нью-Йорк – прекрасный город, но там все слишком идеально, выхолощено, все намыто, стерильно – у меня это вызывает протест. А Калининград – он очень разный. Знаете, что мне пришло в голову, когда я здесь прогуливалась по улицам? Гармония – она в эклектике.
Справка «СК»
Вероника Кожухарова родилась в Феодосии. В 5 лет оказалась в детском доме, а в 7 лет попала в приемную семью. С 8 лет занималась в музыкальной школе, где поняла, что саксофон – это ее инструмент. В 11 лет становится победительницей двух международных конкурсов «Музы и дети» и «Юный виртуоз», а через год – стипендиатом программы «Новые имена планеты». В 14 лет экстерном оканчивает общеобразовательную школу и поступает в Российскую академию музыки имени Гнесиных по классу «академический саксофон». Окончила курсы мастерства у великого французского солиста, исследователя и педагога Клода Делянга. Принимала участие в международных мастер-классах в Европейском институте саксофонистов (Франция), Международном конгрессе саксофонистов (Словения). С 2011 года Кожухарова является официальным представителем фирмы по производству саксофонов «Selmer».
Репертуар Вероники включает практически все оригинальные сочинения для саксофона, а также десятки переложений музыкальных шедевров прошлого и современности. География гастролей – более 15 стран. Одновременно с концертной деятельностью пишет музыку, проводит мастер-классы, регулярно дает благотворительные концерты и участвует в различных социально значимых акциях. В содружестве с Чулпан
Хаматовой создала проект «Когда в души идешь – как в руки…» на стихи Марины Цветаевой и Беллы Ахмадулиной.
Вероника Кожухарова считает, что они с саксофоном похожи даже внешне – оба рыжие
